Daily Archives: 16.09.2014

Я – ФИРС, КОТОРЫЙ УМУДРИЛСЯ РАНЬШЕ ВСЕХ ПОКИНУТЬ ДОМ…  

Стандартный

 или поминки одной маленькой газеты

Половина шестого. Не спится, болит голова и левый глаз, который не совсем здоров и слабее правого. Неприятен даже запах от дыни, которая стоит на мини холодильнике. Ее принесли двое моих вечерних посетителей. Поймали меня прямо у подъезда, когда я возвращался из поликлиники. Подумал, что навестить меня приехали. Оказалось, что нет. Приехали продолжить позавчерашний разговор о газете. «Народ не доволен». Я показываю диагноз, лекарства. Диагноз вполне серьезный. Мне, конечно, лучше бы лечь. Или хотя бы не говорить о газете. Но они вновь делегированы и намерены до конца и скрупулезно выполнить свои дипломатические функции. «Люди боятся». «Как боятся? Кто конкретно боится?» «Мы имен не будем называть. Есть, например, один. Боится». «Что, у него проблемы были из-за газеты?» «Нет, проблем не было. Но боится». «Слушайте, есть люди, которые под себя ходят. И что теперь делать?»

Второй все время смотрит на меня с каким-то депрессивным видом. «Отчего у тебя депрессивный вид?» — спрашиваю я. «Я думаю о том, на что же ты будешь жить», — говорит он…

Они уже решили, что газеты у меня не будет…

«Не волнуйся, с голоду не умру. Ведь пятьдесят лет жил без этой газеты…»

Когда все мы вышли за рамки приличия? Никто уже ничего не стесняется…

Когда-то я был аспирантом выдающегося ученого Халыга Короглы, который почему-то во мне видел будущего ученого, уговаривал не бросать защиту. «Мы быстро защитимся. Если в Москве будет очередь, поедем в Ташкент, там защитимся, там тоже есть совет», — говорил он.

Защиту я бросил. Не считал, что я обладаю научным мышлением и могу стать хорошим ученым. И никогда не жалел об этом, даже тогда, когда когда приходилось потом работать в злачных местах, в том числе на кирпичном заводе. Мне только неловко перед памятью профессора Короглы, я его подвел…

Теперь вот сижу в мокрой от пота рубашке, с периодическими приступами кашля и головной болью перед людьми, понятия не имеющими, кто был профессор Короглы, которые ставят мне ультиматум. «Ты не должен так писать. Ты должен по другому» — говорят они.

«Так, так», — думаю я.

«Самара может строить хорошие отношения с Азербайджаном, а мы от этого можем иметь хорошую выгоду, то, как ты пишешь, может этому помешать», — говорят они.

«Какие планы! Какие перспективы! Какие дали!» — думаю я. Но это не их слова и не их планы. Они дипломаты. Передо мной сидят два Лаврова…

Потом появляется третий. Я ему сообщаю свой диагноз, показываю лекарства, прошу поговорить на другую тему. « Я не в состоянии», — говорю я. Моя просьба откланяется. Разговор продолжается в более высоких тонах…

Я всегда боюсь насильственной смерти. Несколько раз на меня нападали, и я чудом избежал подобной участи. Лежишь, а тебя методично, хладнокровно бьют ногами…

Вот так тоже убивают… Меня ведь могло парализовать. Я мог бы умереть, я человек старый и к тому же болен. Думаю, они хладнокровно вызвали бы скорую, отправили бы меня в морг, а через несколько дней в багажнике «газели» на родину, заплатив за это сумму, которую я получаю за год работы с «Очагом»… Мать бы не поняла, какой из сыновей умер, хотя все другие сыновья давно уже умерли, она просто нас путает…Иногда думает, что умер я, а жив брат…

Пытки продолжаются… Скоро дело дойдет до утюга. А у меня два утюга! Один мне подарили. Совсем новый. Ни разу не пользовался. Теперь как раз можно попробовать… Стерильно чистый инструмент…

Третий пришел с болгаркой – оказывается, что остатки из тиражей нашей газеты, которые мы не успели раздать, он последнее время сдает на макулатуру. А я недавно не нашел ни одного экземпляра предпоследнего номера для нашего верстальщика – она тоже собирает «Очаг»…

И вот это моя жизнь… Я, потный, жалкий, с приступами кашля сижу перед людьми, которые объявляют условия моего наказания: «В течение полугода никаких фельетонов, никакой политики, никакой, никаких, никакого, никаких…»

« А через полгода что будет?» — спрашиваю я у высоких судей.

« Через полгода посмотрим, как на это смотрит народ», — говорят высокие судьи…

« А я не хочу. Берите свою газету и что хотите, делайте», — говорю я.

«Что, боевой листок будешь выпускать? Против нас воевать? Компромат на всех нас собрал?»

«Я хочу полечиться. Не знаю, что буду потом делать. Может, буду воевать. Может, нет…»

Не представляю, чтобы любой из них близкого им человека, например, сына, брата, в таком состоянии подверг бы таким пыткам… Дали бы полежать…

У меня никогда не было друзей. Друг – это часть тебя. Например, как рука… Друга надо заслужить. Я не заслужил…Но иметь товарищей, единомышленников – это ведь не такая уж большая роскошь. Но у меня их тоже нет… Теперь точно нет…

Я написал хорошие стихи. Хотя ни одного своего стихотворения наизусть не знаю. Потому что давно рядом нет человека, которому мог бы читать свои стихи…

Я перевел на азербайджанский Рембо, Ахматову, Цветаеву, Мандельштама, Тютчева, Пушкина, Одена, Фроста. Не сомневаюсь, что когда-нибудь их включат в учебники.

Я в течение более чем десяти лет делал неплохую газету. Ее не было. Ее создал я. И это хорошо…

А несколько часов раньше я, потный, с приступами кашля, жалкий, по-стариковски уродливый, сидел перед людьми, с которыми ничего общего у меня не было…

Кажется, ничего общего ни с кем у меня теперь нет…

Я – Фирс, который умудрился раньше всех покинуть дом…

Вот наступает позднее российское утро. Темно. И я не знаю, где я…

 

16.09. 2014

 

 

Реклама